Небесная лазурь

Старик сидел на крыше дома, привалившись спиной к черной, старой, покосившейся трубе, и смотрел на реку. Пятьдесят лет назад он специально построил дом на берегу, чтобы каждое утро выходить и видеть, как солнце отражается в коричневой воде. “Комары заедят!” — говорили ему, когда он выгружал толстые, глухо перекатывающиеся бревна — пахнущие лесом, золотые на солнце, как пшеничная солома. Он только посмеивался. “Забор будет подтапливать каждую весну”, — пыталась отговорить его мать. “Я работы не боюсь”, — только и ответил он. А дальше молчал на все аргументы. Он любил молчать. “Построю дом — пойду свататься к Валентине”, — думал он, работая пилой. Они с Валей могли часами в тишине сидеть на берегу — слушать иволгу и смотреть на воду.

По реке проплыли две надувные лодки. Большие, тяжело груженые коробками и ящиками, они уходили своими пухлыми резиновыми боками в воду почти наполовину. На носу первой лодки стоял рослый мужик в камуфляже и орал что-то в мобильник. Его лицо покраснело, но кричал он не гневно, а скорее взволнованно. На левой руке, которой он держал телефон, не хватало двух пальцев. “Наверное, служил в Чечне”, — решил старик и ближе придвинулся к трубе. В черной фуфайке и коричневой шапочке, которую связала ему Валя лет 15 назад, он был почти неразличим на крыше. С годами он стал глуховат, поэтому не мог разобрать, что выкрикивал в трубку красный мужчина, но зрение у него всегда было отличное. На коробках он разобрал надписи “Медикаменты”, “Палатки”, “Вода”. Река сегодня бушевала. Волна захлестнула первую лодку, облив кричавшего в трубку командира и двух молодых ребят, сидевших на коробках рядом. Все заматерились. Старик улыбнулся — не надо слышать, чтобы понять это.

Валентина работала в сельской библиотеке, и не любила грубостей, поэтому дома он никогда не позволял себе крепкое словцо. В колхозе с мужиками — другое дело. Во время посевной, когда трактор ломался, чинить его приходилось прямо в поле с помощью гаечного ключа и такой-то матери. Сколько лет назад это было? Он посмотрел в сторону бывших колхозных полей. Сейчас там все иначе. Только кладбище все на том же месте. Оно стало втрое больше с тех пор, как он строил дом. Он похоронил там Валю двенадцать лет назад, но до сих пор не мог проглотить ком, который встал в горле в день её смерти. Неправильно это было, неверно. В селе все мужики умирали раньше жен — спивались, тонули во время рыбалки, да и инфаркты шарашили у каждого второго в пятьдесят лет. Старухи ходили на кладбище в черных шерстяных платках, перед Пасхой красили оградки черной краской из половинок пластиковых бутылок, негромко переговариваясь. И он — в своей неизменной фуфайке с банкой голубой краски. “Борь, ну ты чего чудишь-то? Где ты голубые ограды видел?” — каждый год укоряла соседка. “Валя любила голубой”, — бурчал он себе под нос, неизменно каждый апрель покупая в магазине оттенок “Небесная лазурь”. “Вот тебе и лазурь”, — подумал он, глянул на голубое пятно на левом рукаве.

По реке, медленно крутясь, как Титаник проплыл чей-то старый холодильник. На нем металась и вопила мокрая трехцветная кошка. “Говорят, такие приносят удачу. Хоть бы тот кричащий мужик ее снял, бедняжку”

У них с Валей тоже жила кошка, да померла через три года после хозяйки. Так он остался совсем один. Где-то еще был сын, но заезжал он к отцу раз в три года. Борис построил дом на берегу с просторными светлыми комнатами, чтобы он наполнился детишками, а потом и внуками. Но ребенок долго не получался. Валя плакала ночами. Павлик родился поздно и сложно. Суровый врач в райцентре сразу сказал, что детей ей рожать больше нельзя. Валя уговаривала Бориса попробовать ещё. “Ты ж всегда хотел большую семью, Боренька!” — “Нет, — ответил он. — Одного бог дал и ладно”. Потом Павлик вырос и уехал в Москву учиться на оператора, чтобы снимать кино. Разъезжал теперь по командировкам круглый год, снимал фильмы про животных. А семью так и не завел. Раньше старик вставал по утрам, приходил на кухню, и, глядя как жена замешивает тесто, говорил: “Давай про Павлика поговорим”. Пристраивался на свой стул с сиденьем из заплаток и кивал, а Валя, закатав рукава до локтей, медленно раскатывала пышное пузырящееся тесто и говорила “А помнишь, как Павлик достал где-то старый фотоаппарат и полез с ним на осину, сфотографировать гнездо. Да оттуда и упал” На кухне было душно, пахло дрожжами и капустой, а за окном качалась та самая осина.

Он поискал её глазами. Нижние ветки дерева были уже полностью под водой. “Быстро прибывает”, — отметил старик. По реке то и дело проплывали моторки, маневрируя между несущимися по течению смытыми деревьями, мусором, старыми покрышками, яркими пластиковыми тазами, дверями и оконными рамами. Лодки, нагруженные людьми и старым разномастным скарбом. В шуме и суматохе его никто не замечал, и он был этому рад. “В этом году мне будет семьдесят пять. Или семьдесят шесть? Нет, семьдесят пять. Ни разу такого половодья не видел. И вряд ли увижу”, — подумал он.

Над его головой завис вертолет. “Не двигайтесь, мы сейчас пришлем вам помощь” — прокричал голос в мегафон. Старик кивнул. Вертолет полетел дальше по течению реки. Старик посмотрел вниз. Вода поднималась быстро, дом скрылся в коричневой мути по самые окна. “Не надо мне помощи, — прошептал он, спускаясь с крыши на чердак. — Меня здесь нет”. Он подошел к кровати, на которой умерла Валентина, и лег.

Из щели в раме потекла тонкая струйка воды.

Реклама

Небесная лазурь: 2 комментария

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s